20finkov09 (20finkov09) wrote,
20finkov09
20finkov09

Categories:

Ода Николаю Второму -

Аннотация
«Голос России», предположительно 1938 г.
Иван Солоневич

«ЦАРЕУБИЙЦЫ»

Над десятками миллионов большевицких убийств каким‑то страшным символическим рекордом, непревзойдённым по своей гнусности «высшим достижением» большевизма – маячит и будет маячить в веках убийство Государя Императора и Его Семьи.
Здесь нельзя говорить даже о расстреле – это казнь, а казнь предполагает суд. Людовик XVI предстал перед каким‑то – пусть и неправомочным, но всё‑таки судом. Людовику были предъявлены какие‑то – не совсем уж вымышленные – обвинения в сношениях с «иностранными интервентами» и в попытке отстоять свой престол штыками иностранных монархов. Николай Второй никаких «интервенций» не предпринимал. Ни в каких «заговорах против республики» – не участвовал. Никаких обвинений Ему предъявлено не было и никаким судом он судим не был. Это было убийство – исключительное по своей жестокости и гнусности: убийство детей на глазах отца, и матери – на глазах детей. Это убийство лежит тяжёлым и кровавым пятном на совести русского народа и, в особенности, на совести тех, кто в своё время был близок к Государю. Не потому, что народ или эти круги участвовали в убийстве, а потому, что ничего не было предпринято для спасения человека, который так просто, так безропотно сложил с себя власть и вверил Свою судьбу и судьбу Своей семьи русскому народу. Народ – не сумел оправдать этого доверия. Народ виноват в этом меньше, чем его верхи.
Помню: обретаясь более или менее в «низах народа», я всё предполагал, что где‑то, в ближайшем окружении Государя, есть некто толковый и преданный, кто не допустит дальнейшего издевательства над Государем и Его семьёй. Кто нам, «низам», в нужный момент отдаст какой‑то приказ, скажет, что нужно делать. Никого не оказалось. Никто ничего не сказал. То пресловутое «средостение», которое устами «августейших салонов» – выражаясь языком «Царского Вестника» – пускало гнуснейшие сплетни о Царской Семье, то «средостение», которое рукой Дмитрия Павловича бабахнуло первую пулю нашей «великой и бескровной», и остатки которого в эти дни с похоронными минами будут стоять на панихидах и делать вид, что молятся за упокой души Царственного Мученика, – это средостение вильнуло хвостом и исчезло в политическое небытие. Царь и Его Семья были предоставлены во власть озверелого совдепа. Ничто для Их спасения предпринято не было. В этом – и наша с вами, господа штабс‑капитаны, вина.
О личности и о царствовании Николая Второго уже написаны десятки томов и, вероятно, будут ещё написаны десятки тысяч. Слишком трагична – и индивидуально и исторически – судьба этого человека и связанная с ней судьба России. Слишком заманчив для романиста элемент «рока», элемент иррациональности в этой судьбе – начиная с сабельного удара японского самурая, через Ходынку, болезнь Наследника, через Распутина, через «трусость и предательство», сплетни и «гнуснейшие инсинуации», неудачные войны, отречение и, наконец, до трагической гибели в екатеринбургском подвале. Я не собираюсь писать никаких мемуаров: покойного Государя я видел всего два раза в жизни – и видел Его, так сказать, с низов. Но может быть, эти отрывочные воспоминания представят некоторый интерес… хотя бы для будущего романиста.
Первый раз – это было в дни Трёхсотлетия Дома Романовых на Невском проспекте. Я был, так сказать, «в составе толпы», сквозь которую, – без всякой охраны, но с большим трудом, – пробивалась коляска Государя. Со мною рядом стояли два моих товарища по университету: один – левый эс‑эр, другой – член польской социалистической партии. Над Невским гремело непрерывное «ура» – и оба моих товарища кричали тоже «ура» во всю силу своих молодых лёгких: обаяние Русского Царя перевесило партийные программы. Я не кричал «ура» – кажется, никогда не кричал в своей жизни. Я всматривался в лицо Этого Человека, на плечи которого «случайность рождения» возложила такую страшную ответственность за судьбы гигантской Империи. В Его жестах было что‑то ощупывающее и осторожное: как будто Он боялся – привык уже бояться – что малейшая неосторожность может иметь необозримые последствия для судеб ста восьмидесяти миллионов людей… Вероятно, было и ещё что‑то, – чего я тогда не заметил: мысль о том, что из‑за сплошной стены этих восторженных лиц может протянуться рука, вооружённая браунингом или бомбой.
Коляска протиснулась дальше. Крики толпы передвинулись по направлению к Адмиралтейству. Мой пэпээсовский приятель несколько конфузливо, как бы оправдываясь перед моей невысказанной иронией, сказал:
– А симпатичный всё‑таки бурш.
Почему он сказал «бурш» – я этого не знаю. Вероятно, не знает и он сам – нужно же было что‑то сказать. Двадцать один год спустя этот товарищ – поляк и сейчас не так чтобы очень социалист – переслал мне, заведомому и неизлечимому монархисту, из Польши в Гельсингфорс – почти тотчас же после нашего побега – свою финансовую помощь. Без этой помощи мы бы голодали, как в концлагере… Но это к теме не относится…
Второй раз – это было в начале войны в Минске, через который Государь проезжал, направляясь в Ставку. Я в те времена не был совсем уже «в низах». Издавал газету «Северо‑Западная Жизнь» и получил билет в собор, где в присутствии Государя служилась обедня. Обедня прошла не столь молитвенно, сколько торжественно, и после неё Государь прикладывался к иконам. Перед одной из них Он стал на колени – и на подмётке Его сапога я увидал крупную и совершенно ясно заметную заплату.
Заплата – совсем не вязалась с представлением о Русском Царе. Проходили годы, и она, оставаясь для меня некиим символом, стала всё‑таки казаться плодом моего воображения. Только в прошлой году, в Софии, я в разговоре с о. Г. Шавельским, который хорошо знал Царскую Семью, вопросительно упомянул об этой заплате: была ли она возможна? Она оказалась возможной. О. Георгий рассказал мне несколько немного смешных и очень трогательных анекдотов о том, например, как Наследник донашивал платья своих старших сестёр.
Эта заплата стала некиим символом – символом большой личной скромности. И с другой стороны – большой личной трагедии. Царская Семья жила дружно и скромно: по терминологии тогдашних сумасшедших огарочно‑санинских времён – это называлось мещанством. Та группа («первая группа» – по терминологии «Царского Вестника»), которая уже по социальному своему происхождению стояла выше всякого «мещанства», пускала слухи о распутинских оргиях в Царском Дворце – вот та самая «первая группа», которая ныне официально простила первой советской партии убийство Царской Семьи и столь же официально возглавляет вторую советскую партию. Так, как будто обе советские партии только и были озабочены: первая – чтобы расчистить путь этой «группе» и вторая – чтобы привести её к власти… Что же касается Распутина – то его ещё нужно очистить и от великосветских сплетен и от холливудского налёта. Тогда, кроме кутежей и женолюбия, ничего предосудительного и не останется. Но это – его частное дело. «Первая группа» тоже не отличалась ни трезвостью, ни целомудрием. Пётр Первый не лез в трезвенники, а Екатерина Вторая не жила по уставам институтов благородных девиц. Что обоим не помешало заслужить имя «великих». Частная жизнь – кому какое дело?
Но в данном случае «частная жизнь» была не только вывернута наизнанку, не только заляпана грязью, «инсинуациями самого грязного свойства», но и в этом виде «доведена до сознания народных масс». Можно сказать, что Её Величество Сплетня одолела Его Величество Царя. Царь – заплатил своей жизнью. Россия заплатила двадцатью годами тягчайших страданий – но сплетня продолжает своё победное шествие. По крайней мере – по нашему зарубежью… Меняются объекты и приёмы, но сама она остаётся вечно девственной и юной.
В подсоветской России сплетня как‑то повывелась. Может быть, потому что не до неё. Страданиями двадцати лет выжжена сплетня и о Царской Семье. В сознании подсоветских масс – в особенности, крестьянства – образ Николая Второго сконструировался совсем не в том аспекте, которого ожидали убийцы. Не Николай Кровавый, не Николай Последний, а Царь‑Мученик, заплативший жизнь за свою верность России, за верность тому слову, которое Он дал от имени России и проданный своим «средостением». О жизни и о гибели Государя ходит масса слухов – в большинстве случаев совершенно апокрифических, создаются легенды, путей которых никто проследить не в состоянии. И именем Государя как бы возглавляется тот многомиллионный синодик мучеников за землю русскую, к которому каждый день сталинской власти вписывает новые имена. Для монархической идеи нет оружия более сильного, чем легенды и мученический венец. Призрак Царя Мученика бродит по России, и он тем более страшен для власть имущих – что его ни в какой подвал не затащишь.»

Аминь

Соборянин-коммунист-черносотенец
Финков Е. В.
Ростов-на-Дону
Subscribe

  • О текущем «кризисе» 11 -

    люди . . . они КАКИЕ? Как-то Путин сказал что, дескать мы, Русичи и «западные» люди РАЗНЫЕ. Скажу что не только мы и…

  • О текущем «кризисе» 10 -

    каковы ПРИЧИНЫ нынешнего (да и вообще ЛЮБОГО «кризиса»)? Их триллионы! Если не больше. Но обобщённо причина ОДНА — НЕАДЕКВАТНОСТЬ…

  • О текущем «кризисе» 9 -

    Высоцкий о прелестях СССР (воздыхателям восстановления СССР на заметку): «Инструкция перед поездкой зарубеж Я вчера закончил ковку, Я два…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments